Интересное » к чему снитсЯ грибок на ногтЯх рук
к чему снитсЯ грибок на ногтЯх рук

к чему снитсЯ грибок на ногтЯх рук

в корзинув избранноенаписать отзывподписаться на обновления
Оценка!
4.97 из 5, всего оценок - 4324
  • Рейтинг программы - 4.94 из 5
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

К чему снитсЯ грибок на ногтЯх рук - Народные рецептыПроверенные народные рецепты. Здесь мы обмениваемся личным опытом. Большое спасибо всем.Читать онлайн - Шишкин Михаил. ПисьмовникМихаил Шишкин. Письмовник *** Открываю вчерашнюю “Вечерку”, а там про нас с тобой.

Причем все, якобы, существовало уже до взрыва – и все еще не сказанные слова, и все видимые и невидимые галактики. И вот там все созрело и, напыжившись, поддало изнутри. Другое стало воспоминанием одной девочки, которая хотела быть мальчиком – в детстве ее одели на маскарад Котом в сапогах, и все кругом норовили дернуть за хвост и, в конце концов, оторвали, так и пришлось ходить с хвостом в руке. Почему-то особенно бывает жалко невинно убиенного царевича в матроске. В конце концов в комнату заглядывала мама с мокрым полотенцем на лбу и требовала тишины. И тогда снова оказываются живы и эти обои, и прутик по штакетнику, и пахнущая вблизи рыба, повешенная на шпингалете, и шуршание этой щетины, и чайник с холодной заваркой, и женщины еще таинственны. Александр же сказал им: “Я смертный, как же могу дать вам бессмертие? А они ему: “Если ты считаешь себя смертным, то зачем, совершая столько зла, скитаешься и блуждаешь по всему миру? А еще они не молятся о себе, потому что в чем наша польза – мы не знаем. И вот женщина продолжает ребенка донашивать – только не внутри, а снаружи. Ребенок вырастает, а мать за него все цепляется, не может расстаться. Папа мне говорил потихоньку:– Доча, ну чего ты лезешь на рожон? В другой раз ругает за то, что я взяла ее маникюрный набор и не положила на место, а я думаю, что будет, когда она узнает, что я стала у нее воровать деньги. Каждое твое письмо перечитываю по многу раз и там, где точки, ставлю поцелуи. Прохожу мимо памятника, он на месте, а где наше свидание? У него что-то было с мочевым пузырем, и в туалет он ходил чуть ли не каждый час. Нельзя было бросать вещи просто так – у каждого предмета теперь появилось свое обязательное место. Я любил представлять себе ту жизнь – что кричит в рупор капитан, что ему отвечает рыжий юнга, который карабкается на мачту. Наслаждаюсь прохладой и уже заранее испытываю ужас перед жарой, которую предвещает вот это огромное красное солнце, вылезающее из дымки над полями гаоляна. Дымка над полями испарится, утренний ветерок стихнет, и начнется опять ад. В первый раз мне попались на глаза эти гады, о которых тут все говорят. Так в песке уже живет будущее стекло, и песчинки – семена вот этого окна, за которым как раз пробежал мальчишка с мячом, засунутым под футболку. А размером эта ни окон ни дверей полна горница людей была, сообщают ученые, с футбольный мяч. Третье семечко проклюнулось много лет назад и стало юношей, который любил, когда я чесала ему спинку, и ненавидел ложь, особенно когда начинали уверять со всех трибун, что смерти нет, что записанные слова – это что-то вроде трамвая, увозящего в бессмертие. Перед тем как сжечь дневник и все свои рукописи, он написал последнюю фразу, ужасно смешную: “Дар оставил меня” – я успела прочитать до того, как ты вырвал из моих рук ту тетрадку. Женщины, старики и дети как-то привычно проскальзывают мимо ушей, а тут матроска. Не знаю, действительно ли ее мучила мигрень или это она просто так спасала меня. Значит, просто кто-то читает сейчас эти строчки – вот и весь секрет дежавю. Туда даже Александр Македонский не добрался, дошел только до границы и приказал поставить мраморную колонну и написать на ней стих: “Я, Александр, дошел до этих мест”. Божества у них нехитрые, но их столько же, сколько птиц, деревьев, облаков, луж, закатов и нас. Будем мстить за наших товарищей и боевых друзей, которые пока еще живы, вот они, среди нас, улыбятся, но уже скоро. В детстве не могла бы просто себе представить, что когда-то придет время и мне захочется мою мать вытошнить из себя, как рвоту. ” – нет, понимает, что после конфетки никакого запаха уже нет. Одежда, волосы пропитаются табаком, если кто-то рядом курит. Они мне и не нужны были – отец всегда давал на сигареты или на что-то еще. Отвратительно было смотреть на нее, как она одевается, прихорашивается. И всю дорогу обратно шел молча, только шмыгал носом. И еще все время пытаюсь найти какое-то оправдание тому, что ты сейчас не здесь, не рядом со мной. Нельзя было оставлять дверь полуоткрытой – нужно было или закрыть ее совсем или открыть. Придумывал, о чем говорят матросы, когда драют палубу. Жара здесь может испечь мозг в самом прямом смысле – многие падают от солнечного удара. Дорога спускалась с пригорка, лошади побежали рысью. Сам Тянцзин и вся долина, разрезанная полосой горчичного цвета – Пейхо, издалека смотрится довольно живописно, пока не видишь всех следов разрушения. Стояли у костра и поднимали от жара ладони к лицу, глядя на кости пальцев, которые проступали сквозь прозрачную красную плоть. Отставной козы барабанщик соло, над колокольней хмарь, родина-мать зовет. Мне было столько же, сколько тебе, когда я проходил первую практику в больнице. Видно, что никому старик не нужен и никто за ним не придет. В общем, положили в сторонку, чтобы ничего не испачкал. А я должен был потом убрать, помыть и отправить тело в морг. Помню, как он возвращается поздно вечером – злой, сморкается и жалуется, что весь концерт боролся с насморком. И даже фрак его, который мама повесила проветриться на балкон, все никак не мог успокоиться, все дирижировал. Он тыкал палочкой в диван, и тот сразу отзывался басами. Выстрелил щелчком окурок в окно, тот полетел кувырком. Относительно существования иных миров они находятся в сомнении, но считают безумием утверждать, что вне видимого ничего не существует, ибо, говорят они, небытия нет ни в мире, ни за его пределами. Главное, знайте, что правда на нашей стороне, а на их – неправда! Ведь свет – это левая рука тьмы, а тьма – это правая рука света. Когда никого дома не было, я взяла ее парадный фотоальбом и стала выдирать оттуда фотографии, рвать на кусочки и спускать в унитаз. Я всегда могла догадаться, куда она собирается – по ее глазам, растрепанным, скользким. У нее только мама и бабушка, и она называла их родителями. Когда он ложился отдохнуть, все в доме должно было замереть. Сочинял разные истории про пассажиров, давал им смешные имена. Сейчас хочется записать впечатления, накопившиеся за эти дни. Вдруг одна лошадь, на которой сидел ездовой солдат, упала. А вот хорошие известия – возвратились остатки экспедиции адмирала Сеймура. Пробиться к Пекину они не смогли, перед ними разобрали пути. Погибших они хоронили, если получалось, прямо на месте. Вокзал и пристанционные постройки в ужасном состоянии – изрытая снарядами платформа, груды мусора, разбитого кирпича. При мне солдаты длинными бамбуковыми палками пытались пропихнуть что-то посиневшее и раздутое между барками. Так вот, я играл монетами – ставил на ребро и щелкал пальцем по краю так, что она крутилась, превращалась в звонкий прозрачный шарик. Сверху падали хлопья пепла – теплые сгоревшие страницы. Юлия-дурочка старается, шлет ему письма, а жестокосердный Сен-Пре отделывается короткими шутливыми посланиями, иногда в стихах, рифмуя селедок и шведок, амуницию и сублимацию, засранное очко и улыбку Джоконды (кстати, ты понял, чему она улыбается? На призывном пункте призывали: каждому нужен свой Аустерлиц! На медкомиссии военврач – огромный череп лыс, шишковат – внимательно посмотрел в глаза. И вот нам однажды привезли бомжа, которого сбила машина. Еще помню, как он репетировал дома, в трусах, поставив пластинку с какой-то симфонией. Взметнул пальцы к настольной лампе – заиграл далекий рожок. У волосов с темя на средине завивать волосяную косу, которую ввязывать спустя в лентошную косу. Виски оправлять всем одинако, как и ныне в полку учреждено, в длинную одну буклю, но расчесанную и зачесанную порядочно, чтоб на сосульку не походила, в мороз делать оную шире, чтоб закрыла ухо. Пососал из отбитого носика чайника горькую холодную заварку. Стал диктовать дальше:– В-третьих, и, может быть, самое главное – без нужды не убивать. Они признают два физических начала всех земных вещей: солнце-отца и землю-мать. Ведь и солнце стремится спалить Землю, а вовсе не производить растения, людей. Начала курить – только потому, что мать не разрешала. Представляла себе, как она раздевается перед своим любовником – аккуратно снимает одну одежку за другой, расправляет, тщательно складывает. Отец бегал везде, искал меня до поздней ночи, хотя мог бы сразу догадаться, где я. Но что делать с тем, что я и ее, и тебя больше не люблю? В уборной он положил коробок, и каждый раз после себя сжигал спичку и требовал от всех того же. Иногда сам пририсовывал недостающих человечков, например, матроса, который висит, как обезьяна, на веревке, с ведром краски, и красит якорь. Мы расстались ведь совсем недавно, а это время протянулось годами. Извини, хорошая моя, если придется писать о неприятных вещах. К счастью, солдат успел спрыгнуть в сторону, но на лошадь наскочило орудие и переломило ей обе задние ноги. Оставлять везде достаточное количество солдат для охраны они тоже не могли, и железнодорожные станции за ними заняла китайская армия, и им ничего не оставалось, как пробираться обратно с боями. С этим отрядом ушли две роты русских матросов под командованием капитана Чагина. Нашим морякам пришлось две недели провести в самых тяжелых условиях в постоянном бою. Чагин пытался хотя бы не давать своим подчиненным мучить попавших в плен, но это не всегда удавалось. Люди звереют, когда видят, что делают с их товарищами. Пока обе стороны выжидают, но бомбардировка города продолжается постоянно. Обстрел концессий начинается обыкновенно с трех часов дня до восьми вечера, а затем в два ночи и длится до десяти утра. Железные крыши пакгауза будто сделаны из металлического кружева – так их изрешетили пули и осколки. Я был там с офицером из Анисимовского отряда, у него странная фамилия Убри, он застал город еще не разрушенным и теперь все сокрушался, глядя на то, во что превратился Тянцзин во время осады. Сегодня Кирилл попросил, если с ним что-то случится, передать его сумку матери, и усмехнулся:– Она в этом во всем ничего не поймет, конечно. Отсюда, из такой дали, и я начинаю понимать, что все мое непонимание с мамой, моя нелюбовь к ней – вздор. А потом взгляд упал на широкую хрустальную вазочку, в которой лежали мамины украшения – брошки, браслеты, серьги, и там я увидел ее кольцо. И так вдруг захотелось запустить его кружиться по подоконнику, как монетку! Оказалось, все эти годы мой отец регулярно посылал маме деньги. Да, чуть не забыла, а потом все сущее снова соберется в точку. Я наблюдала за ним сквозь щель в двери, как он дирижировал нашими стульями, столом, книжными полками, окном. Он так размахивал руками и весь ходил ходуном, что лил градом пот и с носа слетали капли. Сие упражнение сохранит от праздности, которая есть всех солдатских шалостей источником. Сперва пойдем по дружественному нам царству попа Ивана, о чьем великом могуществе говорит весь свет. Воздух считают они нечастою долею неба, а весь огонь – исходящим от солнца. В этой жизни победителей не бывает, все – побежденные. Мне было тогда шестнадцать, и я, без всякого перехода, почувствовала в себе перемену – еще только что была ребенком и вдруг – очень одинокой женщиной. Крикнула, что больше к ним не вернусь, и хлопнула дверью. Пришел, стал требовать, чтобы я немедленно шла домой. Я не мог смотреть, как его руки шарили по столу в поисках сахарницы или масленки. Сегодня команде дали червивое мясо – и ничего, схавали. Через четыре месяца мы достигли равнинного острова величиной в одну милю и спустились с корабля, чтобы приготовить себе пищу. И было интересно и странно думать о том, кто я для них? Когда мы переезжали на дачу, я осторожно выковыривал из стены кнопки, сворачивал картинку в трубку и никому не давал, так и ехал, вглядываясь в даль, будто это была моя подзорная труба. Очевидно, из-за разочарования, что из ящика не вылетела обещанная птичка. Особенно после того, как я попал сюда, время летит быстро и незаметно, то, наоборот, останавливается и ни с места, что даже не очень понимаешь – существует ли оно вообще? Буду писать не по важности происшедшего, а просто по тому, что первым в голову приходит. Я слышал, Чагин рассказывал офицерам, как один раз им пришлось отступить на короткое время и оставить часть раненых в здании разрушенной станции, а когда станцию снова отбили, раненые все были разрублены на куски. Сашенька, я уже настолько прислушался к этому непрерывному грохоту, что стал различать выстрелы наших и китайских орудий и даже их калибры. Убри контужен и плохо слышит, когда говоришь с ним, нужно кричать. После моста сразу попадаешь в английскую концессию. Она тянется вдоль реки и идет прямиком на китайские форты, поэтому гранаты свободно носятся вдоль улицы, теперь изрытой воронками. Ей рано утром было нужно на работу.***Сашенька моя! Сейчас бы я простил ей все обиды и попросил прощения за все, что ей пришлось от меня вынести. Несколько раз не получилось, оно выскакивало, прыгало на паркет, но один раз получилось! Представляешь, дипломатические миссии в Пекине еще держатся! Оттуда прорвался посланный с письмом, сообщают, что они в осаде и ждут помощи. Здесь готовится поход на Пекин, но сначала предстоит штурм укреплений Тянцзина. Вот еще новости – нас перевели в Восточный арсенал. И вот вытираю кровь, гной – кое-как, чтобы поскорее его отправить в морозилку. Стал бегать по квартире и кричать, что мне слон на ухо наступил, и за что ему такое наказание. Я от этого начинала давиться слезами и играла еще хуже. Мне казалось, что моего папу подменили, что это не он. А он просто вошел в роль и никак не мог из нее выйти. Вот провел рукой по подбородку, и слышно, как шуршит щетина. Подумал, что секрет дежавю, наверно, заключается в том, что в книге бытия все это написано, конечно, только один раз. И еще мы пойдем с веслами, а они нас спросят, что это за лопаты мы несем. Каждый знает свое будущее – и все равно живет свою жизнь. А когда тебя спросят, кто ты и откуда, надо ответить: “Я – козленок – упал в молоко”. Да, вот еще что, не плюйте, пожалуйста, в миску с кашей штабному писарю. Как на самом деле неприятно знать, что у всего есть объяснение. Чтобы появиться на свет таким же зрелым, он должен провести в животе двадцать месяцев! Один раз заперлась и стала обрывать занавески так, что карниз с треском обвалился. Придумывал самые невозможные предлоги, чтобы только не оказаться с ним вместе на людях. У меня над кроватью, сколько себя помню, висел план огромного океанского парохода в разрезе, на котором я без конца мог разглядывать каюты, трапы, машины, капитанский мостик, трюмы, маленьких человечков, которые гуляли по палубе или обедали за столиками в ресторане, матросов, кочегаров, там даже была крошечная собака, воровавшая сардельки у кока. Вообще здесь много водоемов, но они будто умерли от засухи и теперь разлагаются на жаре. Однажды он застал меня за этим занятием и ужасно ругался. Он прервался, чтобы отдышаться, расстегнул пуговицу на воротнике, подошел к окну. Откуда-то из-за угла донесся детский треск прутиком по штакетнику. А то, что прибыли на место, поймем, как только увидим людей с песьими головами. Пифагор учил, что когда суждено будет умереть, то, лишь душа твоя покинет мир подлунный и свет солнца, ступай налево по священным лугам и рощам Фарсефонеи. Я вообще сначала хотела быть ветеринаром, но, когда увидела, как собак стерилизуют только для того, чтобы людям было удобно, – возмутилась и ушла. Если бы ты только знал, что приходится принимать на веру! У обезьян, чтобы показать половые органы и готовность к спариванию, нужно принять специальную позу. Им, наоборот, нужно прикрыться, чтобы сигнализировать свою неготовность! Потому что, по сравнению с обезьянкой, ребенок рождается совершенно недоношенным. Наверно, мне это зачем-то было нужно – слезы, крики, топанье ногами, разрывание наволочек. Помню, что при первой возможности, например, когда они останавливались перед витриной или заходили в магазин, я старался делать вид, что я сам по себе, просто гуляю в одиночку. Ты знаешь, улетаю опять мыслью подальше от этого зноя, ран, смерти, и так хорошо становится! Хоть какая-то перемена, хотя и был риск попасть под обстрел, но сразу скажу, Сашенька, пока я там был, ни один снаряд в те кварталы не упал. Ты знаешь, по дороге к городу есть небольшое болотце. Представь себе – столько лет жить и думать об этой встрече. Протираю губкой все его раны, шрамы – и тихо с ним разговариваю: ну что, отец, тяжелая у тебя получилась жизнь? Да и как это в твоем-то возрасте жить на улице бездомной собакой? Когда отца не было, я жульничала: ставила на пюпитр, поверх нот, книгу и читала ее, играя бесконечные упражнения вслепую. Вот эта вывеска напротив, на которой кто-то залепил грязью букву Б, и получилась ГАРНИЗОННАЯ АНЯ. Пошла ведь учиться, потому что хотела помогать давать жизнь, а учат выскабливанию. Но не от стыда совсем – у животных стыда не бывает. Когда мы шли втроем по улице, на нас оборачивались, и я ужасно стыдился. Ведь мы живем в мире, где каждая снежинка отличается одна от другой, зеркала на самом деле ничего не отражают, и у каждой родинки есть свой непохожий на других человек. А сама измеряться отказывалась, как я ее ни просил. И вот я мою его ноги, страшные скрюченные пальцы, а ногтей почти и нет – все съел грибок. У меня от напряжения намечалась морщина между бровей – совсем как у него. Вот этот прохожий, прошаркавший за окном, – оба кармана пиджака оттопырены бутылками. ***Вернулась из клиники и все в себя прийти не могу. Встали на задние лапки, и появилась необходимость прикрывать половые органы. Представляешь, я даже строил какие-то безумные детские планы, как устроить так, чтобы испортить им свадьбу – изрезать ножницами мамино свадебное платье, напичкать слабительным торт, еще что-то в том же роде, но свадьбы, как я представлял ее себе, не было вовсе. Я никак не мог понять, зачем маме нужен этот инвалид. Я просто не мог поверить, что она не замечает запаха. Помню, как он принес маленькую коробку из кондитерской, а там были пирожные, мои любимые – картошка. Он обрадовался, узнав, что у нас есть специальные шахматы для слепых, которые подарила мне бабушка, но я наотрез отказался сыграть с ним, хотя до этого готов был играть хоть с зеркалом. – Скажи: все кругом – это весть и вестник одновременно. Мол, еще Платон говорил: любовь присутствует в любящем, не в любимом. Он сказал:– Я за себя никогда в жизни не боялся, а теперь вот боюсь ее страхом. Вижу отметки на дверном косяке – мама измеряла мой рост, прикладывая книгу на голову. Я ведь не был наивным подростком, чтобы думать, что обрету наконец близкого мне человека, о котором столько мечтал. Упражняюсь дома, играю бесконечные гаммы и арпеджио, а он мне говорит:– Не хмурься! Вот эта связка вяленой рыбы, что висит на шпингалете, продетая сквозь глаза. И сейчас, через столько лет, вспоминаю это с содроганием. От него шел тяжелый густой дух большого потеющего тела, я недоумевал, почему мама это терпит, неужели она не чувствовала? А я пошел в уборную, незаметно прихватив пирожные с собой, и спустил их в унитаз. Я:– Они все хотят мне объяснить, что для любви другой не нужен. Знаки стали освобождаться от дерева, от солнца, от неба, от реки. Говорит, что мать не хотела его отпускать, страшно переживала, что его убьют. Когда прощались на вокзале, она плакала и лезла целовать, а мне было очень неловко, и я все пытался освободиться из объятий. На диване подушка с павлином, у которого можно вертеть пуговичный глаз. Глаз то и дело отрывался, не без моей помощи, конечно, и его снова пришивали, отчего у павлина менялось выражение – то он с испугом косился, то удивленно вглядывался в потолок, то ехидно хихикал. Он заставлял меня заниматься на фортепьяно, и я в конце концов возненавидела наш “Рениш”. Все точно такое же, как тогда: вот эти обои в мелкий красный цветочек – как сыпь – будто заразились от сквозняка ветрянкой. Помню, как мама сказала, совершенно меня огорошив, что собирается выйти за него замуж и что очень любит этого человека и просит, чтобы я полюбил его тоже. Мама попросила, чтобы я дал слепому потрогать мое лицо. И тогда письмо стали специально запутывать, чтобы его могли понять только посвященные. Теперь письмо не отражение красоты, но сама красота! Кирилл грустит, что не попадет домой на свадьбу сестры. Она попросила на прощание:– Ну, скажи мне что-нибудь! Зеркало в комоде, перед которым я когда-то корчил рожи, познавая себя. Не знаю, помогло ли это ему в смерти, но мне это очень помогло жить. А летний дождик получался так: только указательные пальцы – одна рука по черным, другая по белым клавишам – быстро-быстро перескакивали со звука на звук. Еще мне запомнилось, как он открыл крышку, показал мне инструмент внутри и сказал:– Видишь, как странно все устроено – в каждом сложном, необъяснимом есть что-то простое – мы всего-навсего стучим войлочными молоточками. Уже был вот этот давно остывший заварочный чайник с отбитым носиком. И все его черное пространство исчеркано такими ходами. Особенно по ночам он со своей слепотой забирался в мои мозги, и я не мог выскоблить его из своей головы, как ни пытался. В моем сознании просто не укладывалось, как она могла привести в наш дом этого непонятного чужого мужчину со страшными запавшими глазами и зеленоватыми зубами торчком. Картинки изображали сцены служения с участниками и ритуальной утварью. Собака была собакой, рыба – рыбой, лошадь – лошадью, человек – человеком. Закрываю глаза и вижу тот не видимый никому больше мир – нашу старую квартиру, обои, гардины на окнах, мебель, паркет. Высокие отрывистые звуки, схваченные педалью, таяли редкими снежинками в воздухе. Молоко на губах не обсохло, и женщины еще кажутся таинственными. Если бы тебя не было, я утонула бы в самой себе, барахталась в своей пустоте, не находя точки опоры. Почему-то вспомнила, как ты рассказывал про каких-то птиц, которые любят в полете. Назло ему я бубнил что-то еще более глупое, и у него на лице расплывалась гримаса – это он так улыбался, к этой улыбке сложно было привыкнуть. Жизнь слепого казалась мне жизнью землеройки, которая прорывает во тьме, плотной и тяжелой, как сырая глина, норки-туннели и бегает по ним. Теперь-то я знаю, что горизонтальный мазок подобен облаку, простирающемуся на десять тысяч ли. Оказывается, древнее письмо начиналось как запись порядка жертвоприношений. Смотри, ведь получалось, что это таинство становилось доступным каждому, взглянувшему на картинку. Понимаешь, Сашенька, я уверил себя, что ее не люблю. Да я теперь, честно говоря, и сам не очень понимаю. И думаю: вдруг ты сейчас, в этот самый миг, тоже смотришь на этот закат? Потом сижу на диване, завернувшись в одеяло, и жду папу, обещавшего мне почитать книжку, а он моется в душе и поет какую-то арию. Помню, как папа, когда я была совсем маленькая и ужасно любила вертеться на винтовом табурете, играл со мной на фортепьяно: кластеры в басах на педальных поддержках изображали тучи. На какое-то мгновение ему показалось, что все это уже когда-то было: точно так же сидел в этой комнате этот перемазанный чернилами мальчишка, который так напоминал его погибшего сына. Забеременеть от тебя всем – ртом, глазами, пупком, ладонями, всеми отверстиями, кожей, волосами, всем! Кто это сказал, что кровное родство – самое далекое? Вспомнил, как они уходили – на каждый его шаг приходилось два ее коротких шажка. В этом ласковом голосе была ложь, очевидная нам обоим и очень меня ранившая. Ты знаешь, когда я пытался представить себе его мир, мне становилось не по себе. Представляешь, мазок кисти не должен напоминать ни голову овцы, ни хвост крысы, ни ногу аиста, ни сломанную ветку, то есть вообще ничего реального. Получить ту любовь, которой был лишен всю свою жизнь? Ту часть жизни, когда он был мне по-настоящему нужен, я уже прожил без него. Еду отомстить негодяю, бросившему жену с маленьким ребенком? Он скорчил презрительную физиономию.– Она – моя сестра! Забинтовала кое-как, а потом нарисовала на бинте два глаза, нос. Над нами носятся чайки, и мне кажется, что они заплетают косы ветру. Шелест волн – будто кто-то без конца переворачивает страницы. Прижимаюсь к ее холодной коже, собравшейся мелкими пупырышками. Он мне рассказывал, как его отец, мой дед, скрипач, репетировал дома, и папа-мальчик брал две палочки и, пока тот играл на скрипке, повторял движения. Искали доказательство, что земля на оси вращается – да вот оно, за окном. Вдруг пришло в голову, что по-настоящему смогу ее любить, только когда она умрет. Я отмалчивался на его глупые вопросы, а мама ласково говорила:– Сыночек, ну отвечай, тебя же спрашивают! Глазенап снисходительно заметил, что мой мазок напоминает секцию бамбука, чем я несказанно возгордился, но, как оказалось, зря. Отец тяжело вздохнул, скомкал салфетку и пошел за ней, но вернулся ни с чем. После этого все доедали в молчании, глядя в тарелки. Я положил руку ему на шею.– Не надо так говорить о ней. По его лицу было видно, что больно.– Она – моя сестра! И вдруг очень остро чувствуешь, что на самом деле мысли и слова сделаны из той же сути, как и это зарево, или то же зарево, но отраженное вон в той луже, или моя рука с перебинтованным пальцем. Представляешь, взяла хлебный нож и умудрилась резануть себе палец по самый ноготь. Мама ложится на живот и снова сдвигает бретельки лифчика, читает книжку. Морская вода, высыхая, оставляет на ее коже кристаллики соли. Лезу с мамой под душ – она распускает мне косички, чтобы вымыть соль из волос. Люди быстро звереют по отношению к людям, делаются мерзлыми, жестокими – и оттаивают, становятся человечными по отношению к живущей в кармане зверушке. Преображаются вдруг, когда гладят ее пальцем по спинке. Вот снова набираем скорость – внизу, где рельсы, – заструилось. На прощание приехала со своим слепым, хотя я просил ее этого не делать. Он приходил к нам несколько раз, мама угощала его чаем и молча делала мне за столом угрожающие знаки, чтобы я сидел тихо и вел себя прилично. Ко мне он обращался бодрым насмешливым тоном, каким принято говорить с детьми, глядя на меня при этом своим мохнатым ухом. Видишь, иногда мы проводим здесь время совсем недурно. Просто используешь любую возможность, чтобы забыться. Сегодня Кирилл практиковался в своей каллиграфии, и мне так захотелось попробовать, что не удержался и тоже сделал несколько мазков. А вдруг он испугается, что мне от него чего-то надо? Ее лицо сразу сделалось пунцовым, брызнули слезы, она выскочила из-за стола и неуклюже убежала к себе в комнату. Он состроил рожу ей в спину и проканючил:– Жирная бочка родила сыночка! Я спросил, помнит ли он, как мы ходили встречать на вокзал маму, и он посадил меня на шею, чтобы я ее высматривал? Он расспрашивал про маму, про ее слепого мужа, про мои университеты. В такие минуты кажется, что деревья все понимают, только сказать не могут – совсем как мы. Она заплывала очень далеко, и ее резиновая шапочка качалась на волнах, как шарик от пинг-понга. А мама плавала подолгу, и я каждый раз начинала переживать за нее, но папа только смеялся:– Куда наша зайчиха-пловчиха денется! Вот мама вылезает, вытирается – и снова мужчина с футбольными ляжками смотрит на нее, как она промакивает себе полотенцем купальник на груди, и на животе, под мышками, между ног. Еле успеваем добежать до нашего дома – начинается ливень. Телеграфные столбы, мосты, деревянные бараки, кирпичные фабрики, свалки, запасные пути, склады, элеваторы, поля, леса, снова запасные пути, пакгаузы, водокачки. На какой-то станции вчера был несчастный случай – видел сцепщика, раздавленного буферами. Сашенька, если бы только могла видеть, как это здорово! Странно, я испытывал ненависть скорее к матери и отчиму, чем к этому человеку, о котором ничего не знал. Бедная девочка открыла супницу, чтобы налить себе еще щей, но тут отец сделал ей замечание:– Может, тебе больше не надо? К нам заглянула сестра, швырнула на кровать брошенный в коридоре на полу шарф. Своим взглядом он показал, что иметь старшего брата больше ему совсем не нравилось. Он все время потягивал чай из большой чашки – сказал, что у него камни в почках. Я был морковного цвета от младенческой желтухи, и еще его поразило, что я появился на свет с длинными, отросшими ногтями. У кого это было написано про людей, жадных счастья? Мне тогда почему-то показалось это очень странным, но сказать что-то я испугалась. Я потом только поняла, что отец вовсе не умел плавать. Море уже серое, неприкаянное, гонит беспорядочные волны. Беременная стрелочница чешет в затылке свернутым зеленым флажком. На открытых местах дым паровоза стелется по земле, цепляется за жухлую траву. Я однажды попытался посмотреть через них – только глазам сделалось больно. Когда он дописывает стихотворение до конца, начало уже начинает исчезать от солнца и ветра. Может, мне нужно было его раскаяние, просьбы о прощении? У меня и в мыслях не было ее чем-то обижать, но она вдруг заявила обиженным тоном:– Женщине известно, что люди, которые смотрят на нее, не делают различия между ней самой и ее внешностью. За столом тоже все молчали, только жена отца сдавленным хрипом расспрашивала меня о моих жизненных планах. Я посидел с братом, помог ему решать задачки про поезда и пешеходов, поражаясь, как можно быть в его возрасте таким неразвитым. Я стал замечать в нем мои интонации, жесты, ужимки. Сказал, что сразу после рождения у меня личико было, как египетский барельеф, а на другой день все проступило – нос стал выпуклым, глаза углубились, губы стали губами. Оказывается, саркофаг – это название породы камня, который добывали в Троаде и который имеет свойство уничтожать без остатка тело и даже кости мертвеца, поэтому из него строили гробницы. Понимаешь, не хватит никакого воображения, чтобы придумать самые простые вещи! Помню, как она присела в воде, подгребая бескостными руками – под водой казалось, что руки и ноги без костей – и вдруг в прозрачной воде я увидела, что она писает. Кругом только счастливые люди, счастливые крики, счастливые волны, счастливые ноги. Первые капли бьют по голому телу, как брошенные гальки. Ветер дует так сильно, что опрокидывает шезлонги, по пляжу мечутся полуголые люди и ловят свои улетевшие зонты, полотенца, юбки. Протирает от песчаной пыли свои очки, толстые, как донышки стаканов. Несколько иероглифов, написанных сверху вниз, образуют стихотворение. И чем дольше я стоял перед той дверью, тем очевиднее становилось, что мне эта встреча, о которой мечтал с детства, больше не нужна. Когда мы остались на какое-то время с ней одни, я совершенно не знал, о чем говорить и стал спрашивать, что она читает. И мог ли я когда-то представить себе, что моя встреча с отцом будет такой? Я поинтересовался, что он сейчас проектирует, и получил в ответ:– Вавилонскую башню! Он сидел ссутулившись, нога на ногу, сложив руки на колене. Только теперь мне бросилось в глаза, как мы похожи. Отец оживился, стал рассказывать, как увидел меня в первый раз. Мне постелили в его кабинете на диване у книжного шкафа. Но услышал только:– Спокойной ночи, завтра еще наговоримся. Перед сном я взял с полки наугад полистать книжку, это было какое-то старинное сочинение о строительных камнях. Я проснулся рано утром, в темноте, когда еще все спали, и пошел на вокзал, ни с кем не попрощавшись. И самое удивительное, что эти рифмы уже всегда были – изначально – их нельзя придумать, как невозможно придумать самого простого комара или вот это облако из класса долголетающих. Декарта убила необходимость вставать затемно в пять часов утра, чтобы читать шведской королеве Кристине лекции по философии. Сегодня был в штабе и вдруг увидел свое отражение в зеркале в полном обмундировании. В купальной шапочке у нее голова вдруг становится совсем маленькой. Я часто вижу их вместе, о чем-то оживленно беседующими. Вот и сейчас Кирилл вернулся от нее в нашу палатку, повалился на койку и молча вздыхает. От сегодняшней песчаной бури остался налет песка на всем. А аромат этого чая, как он утверждает, очень полезен для глаз. В этом случае полководец приказывал своей армии не начинать сражения и отступить. Когда выпадает возможность, Глазенап занимается каллиграфией. Но бумаги мало, и он часто пишет на доске или холстине, окуная кисточку в простую воду. Странно было вдруг оказаться посреди чьей-то жизни. Понимаешь, не хватит никакого воображения, чтобы придумать самые простые вещи! Помню, как она присела в воде, подгребая бескостными руками – под водой казалось, что руки и ноги без костей – и вдруг в прозрачной воде я увидела, что она писает. Кругом только счастливые люди, счастливые крики, счастливые волны, счастливые ноги. Первые капли бьют по голому телу, как брошенные гальки. Ветер дует так сильно, что опрокидывает шезлонги, по пляжу мечутся полуголые люди и ловят свои улетевшие зонты, полотенца, юбки. Протирает от песчаной пыли свои очки, толстые, как донышки стаканов. Несколько иероглифов, написанных сверху вниз, образуют стихотворение. И чем дольше я стоял перед той дверью, тем очевиднее становилось, что мне эта встреча, о которой мечтал с детства, больше не нужна. Когда мы остались на какое-то время с ней одни, я совершенно не знал, о чем говорить и стал спрашивать, что она читает. И мог ли я когда-то представить себе, что моя встреча с отцом будет такой? Я поинтересовался, что он сейчас проектирует, и получил в ответ:– Вавилонскую башню! Он сидел ссутулившись, нога на ногу, сложив руки на колене. Только теперь мне бросилось в глаза, как мы похожи. Отец оживился, стал рассказывать, как увидел меня в первый раз. Мне постелили в его кабинете на диване у книжного шкафа. Но услышал только:– Спокойной ночи, завтра еще наговоримся. Перед сном я взял с полки наугад полистать книжку, это было какое-то старинное сочинение о строительных камнях. Я проснулся рано утром, в темноте, когда еще все спали, и пошел на вокзал, ни с кем не попрощавшись. И самое удивительное, что эти рифмы уже всегда были – изначально – их нельзя придумать, как невозможно придумать самого простого комара или вот это облако из класса долголетающих. Декарта убила необходимость вставать затемно в пять часов утра, чтобы читать шведской королеве Кристине лекции по философии. Сегодня был в штабе и вдруг увидел свое отражение в зеркале в полном обмундировании. В купальной шапочке у нее голова вдруг становится совсем маленькой. Я часто вижу их вместе, о чем-то оживленно беседующими. Вот и сейчас Кирилл вернулся от нее в нашу палатку, повалился на койку и молча вздыхает. От сегодняшней песчаной бури остался налет песка на всем. А аромат этого чая, как он утверждает, очень полезен для глаз. В этом случае полководец приказывал своей армии не начинать сражения и отступить. Когда выпадает возможность, Глазенап занимается каллиграфией. Но бумаги мало, и он часто пишет на доске или холстине, окуная кисточку в простую воду. Странно было вдруг оказаться посреди чьей-то жизни. Это мой забинтованный палец, теперь, наверно, шрам останется навсегда, а рифма к нему – тот же мой палец, но еще до моего рождения, и когда меня уже не будет, что, наверно, одно и то же. Эти рифмы связывают мир, сбивают его, как гвозди, загнанные по шляпки, чтобы он не рассыпался. И не высыпаюсь ужасно, хочется закрыть глаза и уснуть хоть стоя. Ты знаешь, в этом все-таки что-то есть – жить, равняясь на скулу четвертого. Я прыгаю вокруг нее, осыпая брызгами, она взвизгивает и кричит, чтобы я прекратила, норовит шлепнуть меня по попе. В этой жизни побежденных не бывает, все – победители. Когда разговариваешь с ней, глаз невольно пристает к нелепой родинке, она замечает этот взгляд, прикрывается рукой, и оттого становится неловко. Мне кажется, исключение делается только для Глазенапа. Ждешь темноты, чтобы стало хоть немного полегче, но, наоборот, ветер стихает, земля отдает накопленное за день тепло, и дышать становится совсем уж нечем. Спать он может, только положив под голову свою китайскую узорную подушечку, набитую каким-то особым чаем, со специальной дырочкой для уха. Живую энергию, которая пронизывает и связывает все вокруг, китайцы называют ци. Если труба звучала ослабленно, то и воинский дух был соответствующий, что предсказывало поражение в бою. А тушь в брикетиках – палочки, которые он натирает в каменной тушечнице в лунке с водой. Оказалось, что она так и торчит все время дома, не имея ни подруг, ни тем более друзей. Я только и смог промямлить:– Но ведь ты же его использовала! Вот сосна штопает веткой небо – а вот на полке аптечная травка, полезная тем, что гонит ветры. Извини, что получаются короткие писульки – совершенно нет времени на себя. Непонятно, как можно посвятить себя науке побеждать, если сидишь все время над бездной и из тебя льется? Медленно, будто проверяя каждый шаг, спускается к воде. Действительно, Люси со своим теплом и лаской нужна раненым не меньше, чем лекарства. Но Люси со всеми одинаково ласкова и никого близко не подпускает. Постоянно прикладываюсь к фляжке, правда, от этой воды только хуже. А пыль, прилипшая к коже, покрывает ее густой липкой пленкой. Мне нравится его рассудительный голос, его умные глаза, уменьшенные линзами очков. Раньше, чтобы выяснить, готова ли армия к бою, музыкант становился среди солдат, дул в специальную трубу и по звуку делал свое заключение. Брат затащил меня в свою комнату, ринулся показывать все свои богатства – модели кораблей, солдатиков, крепость из картона, а про сестру сказал, что она в гимназию не ходит, потому что там ее бойкотируют, никто не хочет с ней сидеть в классе и в столовой. Сказала, что на свадьбе старалась втягивать в себя живот, но никто и так ничего не заметил. Вот часовые стрелки, а вот к ним рифма – стромбус, в миру ставший пепельницей. Что ж, буду нумеровать письма, чтобы знать, какое пропало. Наш начальников начальник и командиров командир затопал ногами и пообещал, что я буду мыть сортир до скончания веков.– Языком вылижешь, падла! А сортир здешний, далекая моя Сашка, это нужно объяснить. В здешней отдаленности почему-то всегда болит живот. Поправляет бретельки, надевает белую резиновую шапочку, подолгу пряча в нее волосы. Теперь она могла бы уехать вместе с другими беженцами, но пока решила остаться в нашем лазарете. Каждому хочется хоть каплю ласки, человеческого слова, тепла. А еще, Сашенька моя, теперь знаю, что война – это не только бои, взрывы, раны, нет, это еще бесконечное ожидание, неизвестность, скука. Мы говорим обо всем на свете и часто спорим и даже ругаемся, злимся друг на друга, но недолго: потом, забыв, что поругались, снова начинаем о чем-нибудь говорить. Хотя Глазенап и имеет некоторые привычки, которые мне неприятны, как, например, сильно размахивать руками при разговоре, хватать собеседника за рукав – он все же близок мне и симпатичен. Я не ожидал увидеть тучного старика с набрякшими кругами под глазами, с обвисшими щеками. Это были мои брат и сестра, но я ничего к ним не чувствовал, да и почему я должен был почувствовать? И мама рассказала мне, что в молодости за ней несколько лет ухаживал этот архитектор, но она его не любила.– Пригласит на концерт, идем с ним в зале по проходу, все смотрят на нас, а я умираю от стыда за него – неухоженный, помятый, пахнет простым мылом. А когда забеременела мною, вспомнила о нем и согласилась. Вот мир видимый, а вот – если закрыть глаза – невидимый. Собираем опавшие яблоки – первые, кислые, на компот – и кидаемся этими паданцами. А среди ночи будит подпрыгнувшая мышеловка.***Сашенька моя хорошая! А встать в строй без пилотки – это нарушение устава, короче, преступление. Где-то читал, что Стендаль научился писать просто и ясно, изучая боевые приказы Наполеона. И каждый норовит наделать кучу не в дырку, а с краю. Вообще работа желудка у твоего покорного и иже с ним – особая тема. А тут ерунда какая-то закорючкой, а туда же – корень! Конечно, они выбирают разные прекрасные мгновения, но разве не страшно остаться вот так, вечным, фарфоровым – как пастушок все тянется поцеловать пастушку. Не спеша застегивает лифчик, заломив руки за спину. Она не могла сидеть в бездействии и пошла добровольно в госпиталь помогать. Он представил меня жене и детям, сказав, что я сын Нины, его первой жены. Объяснила, что у нее на нервной почве образовался нарост на щитовидке, давит на трахею. Наверно, в его мальчишеском мире наличие старшего брата, знающего приемы, сильно облегчило бы ему жизнь. А вот это ты не можешь помнить, это только мое: ты прошел утром по траве и на солнце будто оставил сверкающую лыжню. Такие густые, плотные, прямо взвесью стоят в воздухе. И у всего кругом только одно на уме – просто идешь по полю или лесу, а всяк норовит опылить, осеменить. А помнишь, мы нашли в поле зайца с перерезанными ногами – косилкой. Идем домой, а ветер испытывает деревья и нас на парусность. Вернее, даже очень сложно, поскольку каждый норовит. Все это такое бестелесное, непредставимое, совершенно не за что ухватиться. Крепкий, лезет, хватается, жрет землю, цепкий, сосущий, неудержимый, жадный, живой. Присела на минутку задние лапки почесать, а вышло, что навсегда. Ты знаешь, я ведь тогда на даче приходила к тебе в комнату, пока тебя не было. Мама визжит, сбрасывает меня и отправляется купаться – обстоятельно, как все, что она делает. Помнишь, я писал тебе о Рыбакове, у которого были перебиты ступни. Все вынуждены были остаться в осажденном городе и вынести жестокую бомбардировку. Смятение на его лице было только первое мгновение, потом он поднял брови, вздохнул и просто сказал:– Ну, проходи! Было странное ощущение, что происходит все не со мной, настолько это было одновременно невозможно и обыденно. Говорила за всех его жена, но говорила сдавленным хриплым шепотом. Он сразу спросил, знаю ли я какие-нибудь приемы, а когда я ответил, что нет, разочаровался. Помнишь, наш стол под сиренью, покрытый клеенкой с бурым треугольником – след горячего утюга. Наша запруда – муть на дне, цветущая жижа, полная лягушачьей икры. И вдруг что-то в пупке щекотное – открываю глаза, а это ты тонкой струйкой сыплешь из кулака песок мне на живот. Всегда ненавидела эти дроби, числа в каком-то квадрате, в кубе, какие-то корни. Наверно, все книги не о смерти, а о вечности, но только вечность у них ненастоящая – какой-то обрывок, миг – как цокотуха в янтаре. Ты сейчас так далеко, что совсем не страшно сказать тебе одну вещь. Целую твои ладони, а ты говоришь:– Не надо, грязные! Я, только что из воды, набрасываюсь на маму, ледяная, облепленная мокрым песком, залезаю на нее верхом, ерзаю мерзлыми трусиками по жаркой спине. И еще на ногу наступить, чтобы быть на кухне главной? У одного амурца, урядника Савина, раздроблена челюсть и язык распух до того, что не помещается во рту, а он еще пытается улыбаться над тем, что его обвязали точно бабу. А я, когда думал о нем, представил себе, что, наверно, после смерти человек вот так же чувствует свое тело, которого больше нет. Это дает какое-то представление об уровне развития китайцев. Вот сейчас он ушел на операцию – принесли солдата из саперной команды, у которого началась гангрена. Я слышал, как Заремба оборвал его:– Я никогда не ампутирую зря. Ты знаешь, я на днях из любопытства нюхнул маску – безвкусный, тепловатый, пахнущий резиной воздух. Накануне она помогала фельдшеру делать перевязку, приходилось отдирать присохшие к ране бинты. Люси с улыбкой показала свои запястья – иссиня-черные. Люси, оказывается, сделалась сестрой по необходимости. Она пыталась эвакуироваться из осажденного города, но последний поезд с беженцами, отправленный из Тянцзина в Таку, выходил под обстрелом, и несчастным людям, а вагоны были переполнены женщинами с детьми и ранеными, пришлось вернуться – железнодорожный путь уже был разрушен. Меня поразило, что он сразу понял, кто я, будто тоже ждал этой минуты все прожитые годы. На меня она смотрела исподлобья, будто я хотел что-то у нее украсть. Ему явно пришлось по душе, что с неба свалился старший брат. Я легла загорать, закрыла лицо майкой, ветер шуршит, как накрахмаленное белье. Сейчас сгрызла горбушку в постели, теперь крошки не дают заснуть, разбежались по простыне и кусаются. В числителе – половина Вселенной, и в знаменателе – другая половина. Звонкий звук стекла по асфальту на пустынной улице. Ночью в такие минуты так одиноко и так хочется быть хоть чему-то причиной. Только делают вид, что о любви, чтобы читать было интересно. В книгах любовь – это такой щит, а вернее, просто повязка на глаза. Она поплакала и уже, наверно, давно об этом забыла, а в книге ее ободранная коленка осталась бы до самой ее смерти и после. Позже, на берегу, я украдкой, чтобы ты не заметила, бросаю взгляд туда, где у тебя между ног из-под резинки купальника выбились мокрые завитки. Снимаешь туфли – наклоняешься одним плечом, потом другим. Ты привыкла спать “куколкой”, закутала голову в одеяло и оставила только лунку для дыхания. А ты смешная такая – заснула с шоколадной конфетой за щекой. Люди замирали, глядя на них, то ли ужасаясь, то ли завидуя. Я:– Ну что, венчается, что ли, раб Божий Вовка-Морковка вот с этой? Удивительно смотреть, как человек с забинтованным лицом, отныне урод на всю жизнь, с истерзанным телом, не поддается унынию, а еще находит в себе силы смеяться и поддерживать других раненых. Особенно отличаются большой выносливостью при ранах казаки. Носилок не было, и беднягу притащили на снятой в разрушенном доме двери. Молодому человеку вовсе не показалось странным, что мать должна выздороветь от лекарства, принятого за нее сыном! Понимаешь, в говне нет ничего грязного.***Ну вот, пишу тебе ночью. Ты знаешь, это похоже на какую-то гигантскую дробь. За окном какой-то полуночник сейчас бредет, футболя пустую бутылку. А знаешь, что получится, если вот этот звездный числитель за окном поделить на знаменатель? И вот я потом шла домой и почему-то подумала, что все великие книги, картины не о любви вовсе. Не знаю, какая связь была с той девочкой, упавшей с велосипеда. Потом ложишься звездочкой, разбросав руки и ноги, узел на голове развязался, и твои длинные волосы расплываются во все стороны. Целую тебя там, где кожа мягче и нежнее всего, – в бедра изнутри. Кровать так отчаянно скрипит, что перебираемся на пол. В последнюю нашу ночь проснулся и слушал, как ты сопишь. Я смотрю на них с гордостью и отвечаю:– Без десяти два. Рядом лежит прямо на гальке мужчина с крепкими футбольными ляжками, смотрит на нее. Мужчина приподнимается на локтях, чтобы заглядывать туда, где примяли полотенце ее груди, круглые, тяжелые, широко расставленные. Когда они возвращались и вылезали из воды, она смеялась, вырывалась из его рук, скакала на одной ноге к своему полотенцу. Да и как может быть иначе, если им приходится делить одни лишения и опасности и в бою выручать друг друга? Вот мешаются здесь с нашими фуражками белые шлемы англичан, синие круглые головные уборы французов, германские каски, чалмы сипаев, задорно загнутые шляпы американцев, маленькие белые фуражки японцев – и приходит ощущение, что есть, действительно, единая человеческая семья, и все войны, которые вели наши предки, ушли в прошлое. Иногда, когда свободен от дежурства, захожу к раненым посидеть и послушать их разговоры. Командир второй батареи Ансельм, которому раздробило локоть и осколком изуродовало нос – он остался практически без руки и с обезображенным лицом, но еще радуется, что так легко отделался, – так вот, он рассказывал, что китайцы стреляют из новейших крупповских орудий бездымным порохом, с позиций, совершенно закрытых железнодорожными насыпями, и из-за городского вала, отыскивать их чрезвычайно трудно. А вчера ночью принесли посланного связного, говорят, что он попал под огонь случайно – наш часовой принял его в темноте с перепугу за лазутчика. Страдание усиливает сама мысль, что он, может быть, умрет от нашей же пули, а не от руки врага. Вообще от этого умирают чаще, чем от самих ранений. Когда у него хорошее настроение, он начинает всех смешить своими рассказами о том, как работал несколько лет при нашей миссии в Пекине. Заремба дал ему лекарство, а тот не понес матери, а сам поспешил выпить его на месте. Нужно было здесь оказаться, чтобы научиться понимать простые вещи. Когда им надо отправиться в дальний путь, они берут с собой эти плоды, а если почувствуют дурной запах, умирают. Понимаешь, все живое, чтобы существовать, должно пахнуть. А все эти дроби и вообще все, чему учили, – не пахнет. Это было на набережной, где львы – пасть забита мусором, обертками, палочками от мороженого. Перевернулась на спину и молотишь озеро ногами, в снопе пены мелькают розовые пятки. Наклонилась надо мной, касаешься соском моих век, ресниц. Стаскиваю с тебя трусики, какие-то детские, кремовые, с бантиками, ты помогаешь, поднимаешь коленки. У тебя на спине нежный пушок и узоры от жестких рубцов китайской циновки. Беру ручку на столе, начинаю соединять чернильной линией твои родинки на спине. Потом выкручиваешься у зеркала, смотришь через плечо, что получилось. Я ухожу, а ты вышла проводить меня к двери – в одной маечке, под ней ничего нет, застеснялась и тянешь спереди вниз рукой за край. Так хорошо было лежать и писать всякую чушь в дневнике, прислушиваясь к шороху дождя по крыше и зудению комаров на веранде. Положил томище Шекспира на колени – на нем в тетрадке писать удобно. А про Гамлета еще нужно рассказать, как однажды он купался в озере, к нему подплыл один дядечка и сказал: “Мальчик, ты неплохо плаваешь, но твой стиль нечистый. Бежим к маме, оба трясемся, кутаемся в полотенца, стучим зубами. Он подарил мне часики – детские, ненастоящие, с нарисованными стрелками. Мама загорает на широком полотенце, сбрасывает бретельки, чтобы плечи загорали ровно, и просит отца расстегнуть застежку на лифчике. Там они брызгались, визжали, уплывали далеко, до самых буйков. Раньше ведь люди переодевались для карнавала, чтобы обдурить смерть. Еще бросается в глаза, что отношение между союзниками самое дружелюбное, даже у солдат. Уговаривала себя быть благодарной ему, а выходило, что от каждого его прикосновения чуть ли не тошнило. Она достала запрятанную от отчима пачку папирос и закурила в форточку.

Что нового в К чему снитсЯ грибок на ногтЯх рук?
  • Даль В. И. - Пословицы русского народа
  • НАПУТНОЕ «Будет ли, не будет ли когда напечатан сборник этот, с которым собиратель.
  • Хороший портал о кино.
  • Deprecated preg_replace The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/users/7/700701/domains/moetv.org/engine/classes/templates.class.
  • Все заговоры Тысяча заговоров
  • Вид магии Гадания. Гадание Бросит ли меня и этот милый? Гадание Быть ли мне замужем или нет?
Скриншоты К чему снитсЯ грибок на ногтЯх рук:

Статус программы Free
ОперационкаWindows 10, 8.1, 8, 7, Vista, XP
Интерфейс Русскийвсе языки
Закачек (сегодня/всего)84 / 7501
Последнее обновление (Сообщить о новой версии)
ТОП-сегодня раздела "Интересное"
 

лекарство длЯ лечениЯ ногтевого грибка

лекарство длЯ лечениЯ ногтевого грибка - Грибок ногтей лечение ZdravoE Лечение ногтевого грибка – длительное мероприятие, требующее применения целого комплекса лекарственных средств или даже хирургического.....

ногтевой грибок под микроскопом

ногтевой грибок под микроскопом - Грибок на ногтях онихомикоз Онихомикоз - грибковое поражение ногтя, вызванное, как правило, грибками. кусочек ногтя растворяют в щелочи и изучают под микроскопом и посев.....

средства от грибка ног народные

средства от грибка ног народные - Симптомы и лечение грибка между пальцами ног Народные методы лечения. Существуют народные методы лечения грибка пальцев ног, которые.....

акридерм гк отзывы при грибке ногтей

акридерм гк отзывы при грибке ногтей - Грибок ногтей на ногах - лечение и профилактика Отзывы Для Акридерма гормон+антибиотик+противогрибковое при грибке ногтя должны быть причины- кроме ногтя еще и кожные проявления не сугубо грибковые, а, напримерВедь тот же акридерм гк он не просто воспаления снимает, он и грибок, и инфекцию убивает.....

хорошее средство от грибка на ногте

хорошее средство от грибка на ногте - Микоз. Современные лекарственные средства для лечения. При поражении ногтей стоп результаты лечения зависят от характера. Эта сыворотка разрушает грибок в глубоких слоях ногтя, тем.....

народные средства от грибка на стопах ног

народные средства от грибка на стопах ног - Народные средства от грибка стопы Народные знания от Кравченко. При грибке стопы происходит покраснение кожи стопы, жжение, зуд между пальцами ног, сухость и шелушение на. Хорошим народным средством от грибка стоп.....

Отзывы о "к чему снитсЯ грибок на ногтЯх рук"

Внимание! У вас нет прав для просмотра скрытого текста.

 
Категории
Картинки
Блоги
Новости
Интересное
Драйверы
 
Сервисы